Глава II. Озеро слез

     "Все страньше и страньше!" -- вскричала Алиса (от удивления она даже на
мгновение  забыла, как  надо  правильно  говорить). "Теперь  я  раздвигаюсь,
словно самый большой в  мире телескоп! Прощайте, ноги!"  (В этот момент  она
посмотрела на свои ноги, которые остались так далеко внизу,  что их было уже
почти и не видно.) "Бедные мои ножки, кто теперь будет надевать на вас чулки
и туфли, хотелось  бы мне знать? Я уже  никак  не смогу этим  заниматься! Вы
теперь слишком далеко,  чтобы я  о вас заботилась;  придется вам  как-нибудь
самим управляться. Однако, надо мне быть  с  ними  поласковей,  --  подумала
Алиса,  -- а  то  еще не захотят идти туда, куда мне понадобится! Пожалуй, я
буду дарить им новую пару ботиночек на каждое Рождество."
     И она  стала  обдумывать,  как  бы это  устроить. "Придется  отправлять
подарок  с посыльным, -- решила она, -- и как забавно это будет выглядеть --
посылать подарки собственным ногам! А каким странным получится адрес!
                     Г-же Алисиной Правой Ноге,
                            Каминный Коврик,
                             возле Каминной Решетки
                                     (с любовью от Алисы)
О боже, что за вздор я несу!"
     Как раз в этот момент  ее  голова  ударилась  о потолок: в ней было уже
более девяти футов росту, и она быстро схватила ключик и побежала к дверце в
сад.
     Бедная Алиса! Все, что  она могла -- это заглянуть в сад одним глазком,
и то для этого ей нужно было лечь на пол;  шансов попасть внутрь теперь было
меньше, чем когда-либо, так что она снова села и заплакала.
     "Как тебе не стыдно, -- сказала Алиса, -- такая большая девочка -- (тут
она, конечно, была права) -- а плачешь!  Прекрати  немедленно, кому говорю!"
Однако она не прекратила, а продолжала в том же духе, изливая целые  галлоны
слез, до тех  пор, пока вокруг нее не образовалась лужа  шириной в  половину
зала и глубиной в четыре дюйма.[3]
     Через какое-то  время  она услышала в отдалении топот  маленьких  ног и
быстро  вытерла  глаза,  чтобы  посмотреть,  что же такое приближается.  Это
оказался Белый  Кролик;  он  возвращался, роскошно  одетый,  с  парой  белых
лайковых перчаток в одной руке[4] и большим веером в другой. Он ужасно спешил,
бормоча  на бегу: "Ох! Герцогиня, Герцогиня! Ох! Она будет просто в  ярости,
если  я  заставлю ее  ждать!" Алиса была в  таком отчаянии, что готова  была
обратиться за  помощью  к кому  угодно, так что,  когда Кролик пробегал мимо
нее, она начала  тихим, робким  голосом: "Будьте  так добры,  сэр..." Кролик
подскочил, как ужаленный, выронил белые  лайковые перчатки и  веер и со всех
ног помчался прочь, в темноту.
     Алиса подобрала  веер и  перчатки и, поскольку в зале было очень жарко,
принялась обмахиваться, продолжая говорить: "Боже мой,  какой странный  день
сегодня!  А вчера все  шло,  как обычно.  Интересно, уж не  поменялась ли  я
ночью? Надо  подумать:  была ли  я  собой,  когда  встала  утром? Кажется, я
припоминаю, что  чувствовала себя как-то не так.  Но если я -- это  не я, то
возникает следующий вопрос: кем же я в таком случае стала? Вот уж загадка из
загадок!" И  она стала  перебирать всех  знакомых  девочек своего  возраста,
пытаясь понять, не могла ли она превратиться в одну из них.
     "Конечно же, я не Ада, --  сказала она, --  у Ады  волосы вьются такими
длинными локонами,  а  у меня волосы вовсе не  вьющиеся; и уж наверняка я не
Мэйбл,  поскольку я знаю  обо всем на свете, а  она, бедняжка, знает столько
мало! Кроме того, она -- это она, а я -- это я, и --  ох, ну до чего все
это  запутано!  Постараюсь проверить, знаю  ли я все  то,  что знала обычно.
Значит,  так, четырежды пять  -- двенадцать,  четырежды шесть -- тринадцать,
четырежды семь -- о, нет! Так я до двадцати никогда не дойду! Ладно, таблица
умножения  ничего не доказует;  попробуем лучше географию. Лондон -- столица
Парижа, а Париж -- столица  Рима, а Рим -- нет, все неправильно! Ну точно,
я превратилась в Мэйбл! Попробую-ка рассказать стишок 'Трудолюбивая пчела'[5]"
--  она сложила руки на  коленях,  как  будто  отвечала урок, и стала читать
стихотворение, однако голос ее зазвучал хрипло и  странно, и  слова выходили
не те, что обычно:
                Рыболюбивый крокодил
                Растит для пользы хвост,
                И рассекает желтый Нил,
                Простершись во весь рост.
                О, сколь старательно плывет
                Он по речной волне,
                И рыбку каждую зовет:
                "Пожалуй в пасть ко мне!"

     "Я  просто  уверена, что это не те слова", --  сказала бедная  Алиса, и
глаза  ее  вновь  наполнились  слезами,  пока она  продолжала:  "Выходит,  я
все-таки Мэйбл, и мне  придется жить в ее убогом маленьком домишке, и у меня
почти совсем не  будет игрушек, и -- ох! --  сколько же уроков  мне придется
учить! Ну уж нет, если я Мэйбл, тогда я лучше так  и останусь тут! Пусть они
свешивают  головы  и  кричат: "Поднимайся  к  нам  опять,  дорогая!"  Я лишь
посмотрю вверх  и скажу:  "А кто я такая? Сначала объясните мне  это, и если
мне понравится  быть этим  человеком, тогда я поднимусь;  а если  нет, то  я
останусь  здесь, пока  не стану кем-нибудь еще" -- но, в конце  концов!"  --
зарыдала  вдруг Алиса  в голос, -- "я так хочу, чтобы они пришли и свесили
головы! Мне так страшно надоело быть здесь одной!"
     На этих словах  она  взглянула  на  собственные  руки  и  с  удивлением
обнаружила, что, сама того не замечая, во время  своей речи натянула одну из
крошечных белых лайковых перчаток Кролика. "Как это я смогла?" -- подумала
она. "Не иначе, я опять уменьшаюсь." Алиса встала и подошла к столику, чтобы
по нему  измерить свой рост, и обнаружила,  что, насколько она могла судить,
уже  сократилась до двух футов  и  продолжает стремительно  уменьшаться. Она
быстро догадалась, что причиной тому был веер, который она все еще держала в
руках,  и  поспешно  бросила  его --  как  раз вовремя, иначе  могла  совсем
исчезнуть.
     "Уф, еле спаслась!" -- сказала Алиса, изрядно напуганная столь  быстрой
переменой, однако весьма обрадованная тем, что по-прежнему существует. "Ну а
теперь -- в сад!" -- и она побежала со всех  ног  к заветной дверце, но увы!
та,  как и  прежде, была заперта, а золотой ключик, как и  прежде,  лежал на
столе, "и положение хуже, чем когдалибо, -- подумала бедняжка, -- потому что
я никогда  еще не  была такой крошечной, никогда!  По-моему,  хуже уже  быть
просто не может!"
     И, стоило  ей  произнести эти  слова,  нога  ее поскользнулась,  и  и в
следующий момент --  плюх! --  Алиса  была уже  по горло в  соленой  воде. В
первый момент она решила, что упала в море, "значит, я смогу вернуться домой
по железной дороге", -- сказала она себе. (Однажды в своей  жизни Алиса была
на море, и  пришла к общему заключению, что, в какое бы место  на английском
побережье вы  ни отправились, вы обнаружите там  несколько купальных кабин в
море,[6]  детей, копающихся в песке деревянными лопатками, на пляже, дальше на
берегу -- здания пансионов, а за ними железнодорожную станцию.) Однако скоро
она поняла, что  оказалась в луже собственных слез, которую наплакала, когда
была девяти футов ростом.
     "Вот ведь  не надо  было мне столько реветь!" --  говорила  себе Алиса,
плавая туда-сюда в тщетных поисках  берега. "Теперь, должно  быть, я буду за
это наказана --  утону в собственных слезах! Конечно, странная это  вышла бы
штука! Впрочем, сегодня все странно."
     Тут она услышала, как что-то плещется неподалеку,  и поплыла туда, дабы
выяснить, что  именно; поначалу она подумала, что это  морж или  бегемот, но
затем  вспомнила,  какая  она   маленькая,  и  вскоре  обнаружила,  что  это
всего-навсего мышь, которая, как и сама Алиса,  поскользнулась и свалилась в
воду.
     "Выйдет ли какой-нибудь  прок,  -- подумала Алиса, -- если я заговорю с
мышью?  Сегодня все такое необычное,  что,  наверное, она умеет говорить;  в
любом  случае, попытка -- не пытка." Так что она  начала: "О Мышь, не знаете
ли вы, как выбраться из этого озера? Я ужасно устала, плавая здесь. О Мышь!"
(Алиса решила, что именно так и  следует обращаться  к мыши; она никогда  не
делала этого прежде, но вспомнила, как однажды заглянула в учебник латинской
грамматики своего брата и  увидела там  правила  склонения. "Именительный --
мышь,  родительный  --  мыши,  дательный   --  мыши,  винительный  --  мышь,
звательный  -- о  мышь!")  Мышь посмотрела на нее с некоторым любопытством и
как будто даже подмигнула своим маленьким глазиком, но ничего не сказала.
     "Может, она по-английски не понимает? -- подумала  Алиса.  -- Наверное,
это  французская мышь,  которая приплыла вместе с Вильгельмом Завоевателем."
(При всех  своих исторических познаниях, Алиса  не очень хорошо представляла
себе, что когда происходило.) Так что она начала снова: "Qu est ma chante?[7]"
--  ибо  такова  была первая фраза  в ее учебнике  французского. Мышь  вдруг
прямо-таки выпрыгнула из  воды и  шлепнулась обратно,  дрожа от ужаса.  "Ой,
простите!  --  поспешно  воскликнула  Алиса,  опасаясь, что  задела  чувства
бедного животного. -- Я совсем забыла, что вы не любите кошек!"
     -- Не люблю кошек! -- возмущенно крикнула Мышь. -- А ты бы их любила на
моем месте?
     --  Ну,  наверно нет, --  сказала  Алиса  примирительным  тоном,  -- не
сердитесь  из-за  этого.  Но я бы хотела, чтобы  вы взглянули на нашу  кошку
Дину: думаю, вы  бы  полюбили  кошек,  если бы  увидели ее. Она такое  милое
создание, --  продолжала  Алиса,  наполовину сама для  себя, лениво плывя по
озеру,  -- и  она так очаровательно мурлычет, сидя у камина,  лижет  лапку и
умывает мордочку -- и она такая  мягкая, ее так приятно гладить -- и она так
замечательно ловит мышей -- ох, простите!" -- снова вскрикнула Алиса, ибо на
сей раз  у  Мыши вся шерстка  встала  дыбом -- как  видно, теперь  она  была
оскорблена не на шутку. --  Мы  не будем больше говорить о Дине,  если вы не
хотите!
     -- Мы,  ну  как же!  -- возмутилась  Мышь,  которую пробирала дрожь  до
самого кончика хвоста. -- Можно подумать, это я начала эту тему!  Наша семья
всегда ненавидела  кошек:  гнусные,  низкие,  вульгарные  твари!  Даже  не
упоминай этого слова в моем присутствии!
     -- Нет-нет, больше не  буду! --  воскликнула Алиса и поспешила  сменить
тему разговора. -- А вы... вы любите... любите... собак?
     Мышь ничего не ответила, так что Алиса пылко продолжила:
     --  У нас по  соседству живет такой чудный песик -- мне бы хотелось его
вам показать! Маленький терьер с блестящими глазами и такой длинной вьющейся
коричневой  шерстью -- прелесть! Он умеет  приносить  брошенные  предметы, и
служить, прося угощение, и вообще, он столько всего умеет -- я и половины не
упомню! Он принадлежит  фермеру,  ну,  вы понимаете, так  тот говорит --  от
этого пса столько пользы, что за него и  сотни фунтов не жалко! Представьте,
переловил уже  всех крыс и м... ой, нет!  -- огорченно  вскрикнула Алиса. --
Боюсь, я опять ее обидела! -- ибо Мышь теперь плыла прочь со всей резвостью,
на какую была способна, так что по озеру даже пошли волны.
     -- Мышка, милая! -- кротко позвала ее Алиса. --  Вернитесь, пожалуйста,
и мы  больше не будем говорить ни о кошках, ни  о собаках,  раз  они вам  не
нравятся!
     Когда  Мышь услышала это,  то повернулась и неспешно поплыла назад:  ее
мордочка  была  совсем  бледной  (от  гнева,  решила  Алиса),  и  когда  она
заговорила, голос ее был слаб и дрожал:
     -- Давай  выберемся  на берег, и я расскажу  тебе мою историю, тогда ты
поймешь, за что я ненавижу кошек и собак.
     И в самом деле, пора было выбираться, ибо в озере уже становилось тесно
от упавших туда птиц и зверей:  среди  них были Утка  и  птица Додо, Попугай
Лори и Орленок  [8]  и другие  странные существа.  Алиса  указала путь, и  вся
компания поплыла к берегу.